Философия, как известно, бывает очень разная. Евгения Алексеевна Десницкая читает с учащимся «Санскриториума» очень разные тексты, поскольку она не только санскритолог, но и специалист по индийской философии. Евгения Алексеевна, Вам слово!
— Если бы Вам нужно было объяснить незнакомому человеку, чем вы занимаетесь, как бы Вы это сделали?
— Мне приходится периодически на такие вопросы отвечать. Я обычно рассказываю, что есть европейские классические языки – древнегреческий, латынь, – а есть классический язык древнеиндийской культуры – это санскрит. Часто приходится пояснять, что он не имеет никакого отношения к ивриту и древнееврейскому.
— Что Вас когда-то «зацепило» в санскрите? Что повлияло на дальнейшее изучение?
— Здесь довольно много всего сошлось, потому что, с одной стороны, меня с самого детства увлекало прошлое. Было какое-то ощущение, что я живу в не совсем правильном времени, и что всё самое интересное уже произошло. И был довольно типичный интерес к Древнему Египту, к американским индейцам, к древнегреческой мифологии… Потом мне попалась книга чешских индологов «Боги, брахманы, люди»: с рассуждениями о философии, о шиваизме, и меня это зацепило. То есть, отчасти эта книга оказалась поворотной, отчасти сказался мой интерес к группе «Битлз» – про них как раз показывали фильм, как они поехали в Индию. В общем, годам к 14-15 мне стало понятно, что санскрит – это именно то, чем я хотела бы заниматься.
— Изменил ли санскрит Вашу жизнь?
— Это был системоообразующий фактор какого-то длительного периода жизни – со старших классов школы и всё время обучения в университете. Как раз такой период, когда формируется человек, формируется его характер. К тому же, получилось так, что изучать санскрит я начала самостоятельно. Я уже на тот момент училась на Восточном факультете СПбГУ, но набора на специальности, связанные с Индией, в год моего поступления не было, и я стала учить индонезийский язык и арабский. Довольно странное сочетание. И где-то к концу первого семестра я поняла, что меня ни один из этих языков не увлекает, и что в плане интеллектуального развития меня интересует именно Индия. Я взяла как раз к тому моменту опубликованный репринт Бюлера и стала самостоятельно проходить уроки (подозреваю, что полгода изучения арабского меня изрядно натренировали). Такое самостоятельное изучение санскрита оказалось весьма значимым: я поняла, что могу разобраться в какой-то проблеме, чего-то достичь. Это было немаловажно.
Следующие шесть лет я изучала санскрит на кафедре индийской филологии, где моими учителями были Сергей Сергеевич Тавастшерна, Андрей Всеволодович Парибок, Владимир Гансович Эрман и Ярослав Владимирович Васильков.
— Это действительно «язык богов»?
— Я бы сказала, что это язык людей. Всё написанное на санскрите – это результат интеллектуальных усилий и прозрений отдельных людей. Читая на санскрите, мы пытаемся каким-то образом с этими людьми взаимодействовать сквозь разделяющие нас столетия.
— Можно ли заниматься санскритом, оставаясь вне индийской философии или религии?
— Разумеется. С санскритом связаны самые разные сферы индийской культуры, в том числе и культуры секулярной; создано множество произведений художественной литературы и таких традиций, как артхашастра или камашастра. Я училась на Восточном факультете, где преподавание санскрита с 50-х годов ХХ века велось исключительно на материале художественной литературы. Это делалось по идеологическим причинам: индийскую философию и религии специально исключили из программы. И в принципе, это ничуть не мешало изучить санскрит. До сих пор многие уважаемые индологи занимаются санскритом, не имея связи с религиозными традициями. Ещё один довольно важный аспект изучения санскрита – лингвистический – позволяет полностью абстрагироваться от индийской культуры, всего духовного, религиозного. Притом, санскритскую грамматику лингвисты знают лучше, чем кто-либо другой.
— Ваш самый любимый текст на санскрите?
— «Вакьяпадия» Бхартрихари – произведение, на материале которого я написала диссертацию, и к которому я и сейчас периодически возвращаюсь. Второе мое любимое произведение – «Брихадараньяка-упанишада», одна из древнейших прозаических упанишад. Она нравится мне своим разнообразием: с одной стороны, в ней есть черты брахманической прозы – достаточно архаичные мифологические повествования, а с другой стороны, в ней много более инновационных компонентов и представлен целый ряд персонажей со своими характерами. Такие живые «приветы» из Древней Индии – например, учёная брахманка Гарги Вачакнави, мудрец Яджнявалкья и его жена Майтрейи или мальчик Шветакету который непочтительно разговаривает с царем, а потом и вовсе убегает, не попрощавшись…
— А с какого текста лучше всего начинать новичку?
— Есть проверенные временем тексты, которые все обычно читают: «Сказание о Нале» или коротенькие истории из «Хитопадеши». Авторам учебников и хрестоматий редко удается придумать что-то оригинальное. Со своей стороны, я бы предложила почитать «Паспаша-ахнику» – вводный раздел из «Махабхашьи» Патанджали, великого грамматического комментария к грамматике Панини. Это довольно простое введение в традиционную индийскую грамматику и в философию. Неплохой старт для того, кто хотел бы заниматься шастрами, а не литературой.
— Нужно ли ещё что-то кроме грамматики, чтобы понимать санскритские тексты?
— Вопрос сложный, потому что у разных людей разные склонности. Есть люди, которым нравится изучать языки как таковые: грамматические тонкости для них становятся чем-то вроде самоцели. Но всё же чаще санскрит привлекает возможностью почитать какие-то произведения и узнать что-то новое для себя. Большую роль играет то, к чему именно у человека интерес, какого рода произведения он хочет изучать.
Для понимания текстов важны две вещи. Во-первых, знание исторических реалий – понимание, в каком культурном контексте сформировалось то или иное произведение. Во-вторых, некоторая доля воображения. Этот момент довольно скользкий, потому что мы часто сталкиваемся с тем, что берут какое-нибудь произведение – не важно, в оригинале или в переводе – и начинают интерпретировать, от души прилагая фантазию. В результате получается что-то совершенно несообразное. Обратная ситуация – когда очень сухо придерживаются самого текста, никуда не выходя за его пределы и даже боясь задавать себе какие-то вопросы. И это тоже нехорошо. Должна быть средняя линия между сухим фактологическим академизмом и попыткой объяснить самому себе и другим непонятные места в тексте.
— Ваш самый трудный случай в изучении санскрита, неподъёмная санскритская задача?
— Это трактат, который называется «Мангалавада», буквально «Рассуждение о мангала-шлоках» – произведение философской школы навья-ньяя. Уникальная рукопись с этим текстом хранится в Институте восточных рукописей. Я немного занималась ее изучением, опубликовала перевод вводного фрагмента, но издать весь текст и перевести трактат целиком у меня пока что не получается. Это чудовищно сложный язык шастр: последовательность композит из десятка элементов каждая. Есть и технические сложности… Поэтому я пока что переключилась на другие проекты, но не оставляю надежды когда-нибудь вернуться к этой задаче.
— Помогает ли Вам санскрит с изучением других языков?
— Изучение санскрита хорошо развивает навык аналитического чтения. Мне это пригодилось, когда я подрабатывала техническими переводами с немецкого. Кстати, это и в обратную сторону отлично работает: у студентов, которые знают классические языки – древнегреческий, латынь – санскрит обычно идет на ура.
— Был ли момент разочарования и ощущения неподъёмности санскрита?
— Наоборот, самостоятельное изучение санскрита, о котором я рассказывала, было тем опытом, который позволил мне поверить в свои собственные силы. Но разумеется, я тогда считала, что опечаток в учебнике Бюлера гораздо больше, чем оказалось на самом деле – какие-то вещи я поняла по-настоящему, лишь когда стала изучать санскрит в аудитории с преподавателем.
— А какой совет можно дать ученику, который столкнулся с разочарованием при изучении санскрита?
— Я бы сказала, что в изучении санскрита есть три важных аспекта: мотивация, организация учебного процесса и личные способности конкретного человека. Все они взаимосвязаны. Мотивация очень важна. Мне случалось учить людей, которые считали, что им санскрит необходим, потому что они были последователями какой-то духовной традиции. Но их мотивация была недостаточной для того, чтобы заниматься регулярно, систематически. В такой ситуации – если при изучении санскрита возникает проблема, которая кажется неразрешимой, – стоит задуматься: действительно ли изучение древнего языка, которое подразумевает нудную кропотливую работу, это то, что человеку в полной мере необходимо? Это, конечно, демотивация, но в то же время вопрос честности с самим собой.
Второй момент – организация учебного процесса, которая неразрывно связана с той же самой мотивацией. Хватит ли сил, особенно если речь идёт о взрослом человеке, у которого разного рода социальные обязательства, работа, много разных других интересов? Готов ли человек два-три года своей жизни посвящать регулярным занятиям? Необходимо заниматься раза три в неделю – неважно, в группе или самостоятельно, – чтобы санскрит всё время оставался в фокусе внимания, чтобы ничего не забывать. Потому что если только раз в неделю подключаться к какому-то занятию, то скорее всего, за эту неделю вся информация просто вылетит из головы – независимо от мотивации и способностей.
И третий момент – способности. В Индии способности часто обсуждаются в контексте духовных практик: когда говорится, что для учеников с хорошими способностями предназначены одни учения, а для учеников с более слабыми способностями – другие. Стоит признать, что способность к языкам – такая же, как музыкальный слух или способность к рисованию, и есть смысл свои способности здраво оценивать.
Отмечу, что слишком хорошие способности к языкам довольно часто изучению санскрита вредят. Это, вероятно, не та ситуация, в которой приходят с вопросом: «Что мне делать?» Однако, хорошо прокачанные люди, которые знают другие классические языки или, например, изучают шумерский (был у меня и такой ученик), довольно быстро понимают, что для них санскрит слишком прост и понятен. И если они не понимают, какие именно произведения хотят читать, а им просто любопытно, то они занятия довольно быстро бросают.
Чаще бывает обратная ситуация, когда изучение санскрита почему-то не идёт. И в этом случае стоит подумать: вот мне тридцать лет, сорок лет, какие другие иностранные языки я изучал прежде? Какие у меня были проблемы в ходе этого изучения? И если, допустим, человек много лет пытался изучать английский язык, и у него ничего не получилось, то с весьма большой вероятностью занятия санскритом принесут разочарование. В такой ситуации, может быть, стоит признать, что изучение санскрита не находится в зоне ближайшего развития.
Задавшись этими вопросами, человек может понять, что санскрит ему приятен, интересен, но сам он не из тех, кто всё схватывает на лету. Это стоит осознать, и это не должно быть каким-то очень сильным препятствием. Если санскрит нравится и есть желание продолжать, тогда, может быть, стоит ставить перед собой какие-то небольшие локальные цели. И медленными-медленными шагами ползти вверх по склону горы.
— Как отдыхаете от санскрита? (хобби)
— Все мои увлечения в последнее время сугубо антиинтеллектуальные и связаны со спортом, с пребыванием на природе. Я хожу в горы, занимаюсь скалолазанием, катаюсь на беговых лыжах зимой, а в летнее время – на велосипеде.
— Нужен ли санскрит в современном мире?
— Думаю, что в массовом преломлении не нужен. Современная жизнь хороша своим разнообразием – всякий человек способен отыскать себе что-то по душе. Если санскрит вызывает положительный отклик и находится в зоне ближайшего развития, тогда почему бы и нет? Изучая санскрит, мы приобретаем доступ к очень большому пласту мировой культуры, который в противном случае остался бы для нас недоступен. Некоторые ответы на вопросы, которые содержатся в санскритских текстах, никакая иная человеческая культура предложить не в состоянии.
— Найдётся ли ему место в будущем?
— Сложный вопрос. Есть хороший пример с агничаяной – это очень сложный ведийский ритуал. В 1975 году известный индолог Фриц Стааль заплатил брахманам, чтобы они этот ритуал для него провели по книгам, потому что понимал, что всё это уходит: вот уже конец ХХ века, и никому это в Индии не нужно. С тех пор прошло сравнительно немного лет, в Индии начался национальный подъём, и с тех пор ритуал уже неоднократно воспроизводился, в последние годы – при огромном стечении народа. И такой ещё любопытный момент: теперь, когда современные брахманы совершают агничаяну, они консультируются не только с традиционными текстами, но и с двухтомником, в котором Стааль подробно описал этот ритуал на языке современной науки. Получается, что древние практики внезапно обретают новую жизнь в современном обществе, хотя, казалось бы, ничто этого не предвещало. Может быть, нечто подобное случится и с санскритом?
Я в детстве читала роман Роберта Хайнлайна «Гражданин галактики», где дело происходило на отдалённой планете, жители которой разговаривали на санскрите (в романе он назывался саргонезским языком). Социальные реалии на той планете напоминали древнеиндийские и, надо сказать, были довольно неприглядными…
— Какой забавный случай связан у Вас с санскритом?
— Лет двадцать назад на Зографской конференции я делала свой первый доклад о философии Бхартрихари, и один из слушателей задал вопрос: «Что Бхартрихари писал про язык птиц?» Я очень удивилась, ответила, что ничего он об этом не писал, и много лет вспоминала эту ситуацию как анекдотическую. А недавно коллеги напомнили мне, что в «Вакьяпадии» есть строфа, где упоминается крик кукушки весной. Не уверена, что вопрошающий это имел в виду – скорее всего, он спросил наобум, но оказалось, что правильный ответ был бы: «Да, действительно, Бхартрихари кое-что писал и про язык птиц».